Анатоль Франс

ЛЮБОВЬ К КНИГАМ

                   Немало библиофилов знавал я на своем веку и убежден, что некоторым порядочным людям любовь к книгам скрашивает жизнь. Нет любви, к которой не примешивалась бы известная доля чувственности. Настоящее счастье книги дают только тому, кто испытывает удовольствие, лаская их. Истинного любителя я узнаю с первого же взгляда, уже по одному тому, как он касается книги; тот, кто, возложив руку па какой-нибудь старый томик - будь он очень ценным и редким, просто приятным или хотя бы достойным внимания, - не сожмет его при этом нежно и крепко пальцами и не примется со сладострастием и умилением поглаживать ласковой ладонью его корешок, бока и обрез, - тот никогда не ведал той врожденной отрасти, которая отличает людей, подобных Гролье или Дублю. Сколько бы он ни уверял нас в своей любви к книгам, мы ему не поверим. Мы скажем: вы любите их за то, что они полезны. Разве это значит любить? Разве может быть любовь не бескорыстной? Нет! В вас нет истинного огня, нет восторга, и вы никогда не узнаете, какое наслаждение проводить трепетными пальцами по восхитительно шероховатому сафьяну переплета.
                   Мне вспоминаются два стареньких священника - два любителя книг *, которые ничего иного в этом мире не любили. Один был каноником и жил неподалеку от Собора Парижской богоматери; нежнейшая душа обитала в небольшом тело этого человека. Тело это было кругленьким и словно нарочно созданным для того, чтобы в нем, словно в мягком гнездышке, пряталась душа каноника. Он мечтал написать "Жития бретонских святых" и был счастлив. Другой, викарий одного бедного прихода, был повыше его ростом, покрасивее и более грустный на вид. Окна его комнаты выходили в Ботанический сад, и он засыпал под рыкаппе пленных львов. Каждый божий день встречались они на набережной, у ларей букинистов. Их единственным земным назначением было ежедневно засовывать в карманы своих сутан старые книги в кожаных переплетах с красными обрезами. Это вполне невинное и скромное занятие, несомненно приличествующее служителям церкви. Я сказал бы даже, что священнику менее опасно копаться в разложенных на парапете кппгах, нежели созерцать природу в полях и лесах. Вопреки утверждению Фенелона, в природе мало назидательного. Ей недостает целомудрия, - она наводпт на мысль о борьбе и любви. В ней есть затаенное сладострастие: она волнует чувства тысячами тончайших ароматов - вы словно ощущаете поцелуи со всех сторон и чье-то горячее дыхание. Есть что-то сладострастное даже в ее тишине. Справедливо сказал один поэт, склонный к чувственным впечатлениям:

                                       Беги тиши лесов и их глубокой тени *.

                   Гуляя по набережной, переходя от одного букиниста к другому, нечего бояться чего-либо подобного: старые книги не волнуют сердце. Если в некоторых и говорится о любви, то всегда старинным языком, с помощью старинных шрифтов, и одновременно с мыслью о любви у вас появляются мысли о смерти. И викаряй и каноник "хорошо поступали, проводя добрую половину столь быстротечной жизни между Королевским мостом и мостом Сен-Мишель. Глаза их чаще всего видели здесь те тисненные золотом цветочки, ко торые переплетчики XVIII века помещали между поперечными ребрышками на кожаных корешках. И конечно, такое зрелище куда более невинно, чем вид полевых лилий, которые не прядут п не ткут, но знают любовь, п чьи очаровательные чашечки томно трепещут, когда бабочки проникают в их таинственную глубину. О, это были поистине люди святой жизни - каноник и впкарий! Мне кажется, что оба они никогда не знали ни одной дурной мысли.
                   За каноника я готов поручиться головой: он был жизнерадостен. В семьдесят лет у него была детская душа и детские щеки. Ни одни золотые очки в мире не сидели на более невинном носу и не пропускали сквозь себя более чистого взгляда. Викарий, с длинным своим носом и ввалившимися щеками, возможно, был святым; каноник же, несомненно, - праведником. И, однако, оба они - и святой и праведник - были, по-своему, чувственны. Они с вожделением смотрели на свиную кожу, сладострастно касались желтой телячьей кожи па переплетах. Это отнюдь не означает, что они находили суетную радость в том, чтобы оспаривать у князей библиофплни первые издания французских поэтов, переплеты, выполненные для Мазарипи или Капе-вариуса, сочинения с картинками в двух, а то и в трех частях. Нет, они были довольны своей бедностью, счастливы в своем смирении. Суровая простота их жпзни отражалась даже в том, какие книги они любили. Они покупали только скромные издания, в скромных переплетах. Охотно собирали они сочинения старинных богословов, которыми в наши дни уже никто не интересуется, п с наивной радостью рылись в тех обычно оставленных без внимания редкостях, которые заполняют ларьки опытных букинистов и идут по десяти су за штуку. Они радовались, когда им удавалось извлечь оттуда "Историю париков" Тьера или "Шедевр неизвестного человека" - сочинение г-на доктора наук Хрнзостома Матаназпуса. Предоставляя сафьяновые переплеты великим мира сего, они утоляли свои желания переплетами зернистой или желтой телячьей кожи, кожи бараньей, а не то пергаментными, но желания их были пылки. В них были и пламень и жало: это были желания того рода, которые в средние века христианская символика изображала в церквах в виде чертенят с птичьими головами, с козлиными ногами и крыльями летучей мыши. Я видел, видел собственными глазамп, как господин каноник ласкал влюбленной рукой прекрасный экземпляр "Житий отцов пустынников", в зернистой .телячьей коже. Это, конечно, грех, п грех тем более тяжкий, что книга - янсенистская*. Что касается викария, то он получил однажды от одной старой девы экземпляр "Подражания Христу" *. в издании Эльзевира, переплетенный в темно-красное сукно, на котором благочестивая дарительница вышила собственной рукой золотую чашу. Покраснев от радости п гордости, он воскликнул: "Вот подарок, достойный самого господина Боссюэ!" Мне хочется думать, что оба они - и викарий и канотшк - обрели спасение и ныне находятся одесную бога-отца. Но за все приходится расплачиваться, и в Книге Ангела *,

                                       In quo totum conlinetur
                                       Unde mundus judicetur ',

записаны прегрешения как викария, так и каноники. И, мнится мне, я читаю в этой книге книг:
                    "Господин каноник в такой-то день на набережной Вольтера услаждал себя сладострастными прикосновениями. В такой-то день вдыхал ароматы и помещении некоего букиниста на набережной Великих Августинцев... Господин викарий, "Подражание", Эльзевир, мал. изд. in 8°: гордыня п вожделение".
Вот что, безусловно, написано в Книге Ангела, которая будет оглашена в день Страшного суда. О милый викарий! О чудесный каноник! Сколько раз приходилось мне наблюдать, как они засовывали свои носы в книжные ящики на которой-нибудь из набережных. Если я встречал одного, я мог быть уверенным, что вскоре увижу п другого. А между тем они вовсе не искали встреч, скорее старались избежать их. Приходится признаться, что они относились друг к другу несколько ревниво.
                  1 Где начертан всемогущим Грозный приговор живущим (лат.).

                   Да и могло ли быть иначе, раз они охотились па одних и тех же угодьях? При встрече они всякий раз - а это значит ежедневно - обменивались умильными: поклонами, в то же время зорко следя друг за другом; каждый шарил взглядом по набитым карманам: другого. К тому же и характеры их не были схожи. У каноника было такое блаженное и простодушное представление о мире, каким не мог удовольствоваться викарий, душу которого обременяли противоречия н ученые разногласия. Канопик уже здесь, на земле, вкушал мир, уготованный миротворцам. Викарий же, подобно блаженному Августину или великому Артю *, подставлял свое чело бурям. Он так свободно высказывался о его высокопреосвященстве, что доброго каноника, несмотря на душегрейку, кидало в озноб от его речей.
                   Каноник не был создан для житейских затруднений. Однажды мне довелось увидеть его страшно огорченным. Было это перед зданием Института в ненастный мартовский день. В мгновение ока налетел шквал и унес в Сену все разложенные на парапете брошюры и карты, а вместе с ними и красный дождевой зонт каноника; на наших глазах зонт взлетел к небу и упал затем в реку. Каноник был в отчаянии. Он взывал ко всем бретонским святым, он обещал десять су тому, кто достанет ему его зонтик. А тот между тем плыл себе в сторону Сен-Клу. Спустя четверть часа погода прояснилась, показалось солнышко, и милейший священнослужитель с еще не просохшими глазами и уже с улыбкой на устах покупал у дядюшки Малере старинное издание Лактанция и радовался, читая слова, набранные красивым альдинским курсивом: Pulcher kymnus Dei homo immortalis l. Альднпский шрифт заставил его забыть об утрате зонта.
                   В ту же пору я встречал на набережной одного еще более странного книголюба. Он усвоил привычку вырывать из книг те страницы, которые ему не нравились, а так как вкус у него был весьма разборчивый, то в библиотеке его не уцелело ни единой целой книги.

                   Прекрасный гимн богу - бессмертный человек (лат.).

Собрание его книг состояло пз клочков и обрывков, которые он переплетал в роскошные переплеты. По некоторым причинам я не могу назвать его имени, хотя он умер уже очень давно. Те, кто знал его при жизни, поймут, о ком идет речь, если я сообщу, что он был автором роскошно изданных, но престранных сочинений по нумизматике, выходивших отдельными выпусками. Подписчиков па них было немного, и в их числе одни ревностный собиратель книг, полковник Морэн, имя которого хорошо памятно всем любителям старины. Он подписался первым и стал весьма аккуратно являться за получением каждого выпуска, по мере того как они выходили в свет. Но однажды ему пришлось отправиться в довольно долгое путешествие. Узнав об этом, издатель тотчас же напечатал новый выпуск и разослал подписчикам следующее извещение: "Все экземпляры последнего выпуска, не затребованные в течение двух недель, будут подвергнуты уничтожению". Он рассчитывал, что полковнику Морэпу никак не вернуться к этому сроку и, стало быть, не получить своего экземпляра. Это в самом деле было невозможно. Но полковник совершил невозможное: на шестнадцатый день он явился к автору-издателю- в ту самую минуту, когда тот уже бросал выпуск в огонь. Оба коллекционера вступили в единоборство. Победителем оказался полковник: вытащив листки из пламени, он торжествующе попес пх к себе домой на улицу Буланже, где у пего хранились всевозможные осколки прежних веков. Были тут и ящики от мумий, и лестница Ла-хюда *, и камни Вастилпи. Он был одним из тех, кто рад был бы запихнуть в свой шкаф вселенную. Такова мечта каждого коллекционера. А так как мечта эта неосуществима, все истинные коллекционеры совершенно так же, как и влюбленные, даже в минуты счастья подвержены безысходной печали: они понимают, что им никогда не запереть земной шар на ключ в своей витрине. Отсюда - пх глубокая меланхолия.
                   Я был знаком с крупными библиофилами: с теми, кто собирает инкунабулы, скромные памятники ксилографии XV века, и кому "Библия бедных*, с ее грубыми изображениями, милее всех прелестей природы
и чар искусства вместе взятых; с темп, кто коллекционирует книги в великолепных переплетах, изготовленных для Генриха II, Дианы де Пуатье и Генриха III, штампы для тиснения XVI и XVII веков, которые воспроизводит в наши дни Мариус, придавая им, однако, правильность линий, чуждую оригиналам; с любителями сафьяновых переплетов, украшенных гербами принцев и королей; с теми, наконец, кто собирает прижизненные издания наших классиков. Я мог бы набросать вам несколько портретов людей этого рода, но полагаю, что они показались бы вам менее занимательными, чем портреты моих бедных викария и каноника. С библиофилами дело обстоит совершенно так же, как и с прочими людьми: пас особенно привлекают среди нпх не самые искусные и ученые, а самые скромные и чистые сердцем.
                   А потом, как бы изящны и красивы ни были экземпляры, которыми тешатся библиофилы, какой бы восторг ни вызывала в них книга, будь это даже "Гирлянда Жюли *, каллиграфически переписанная Жарри, - есть все же нечто такое, что, на мой взгляд, еще выше, и это - бочка Диогена. В ней вы чувствуете себя свободным, тогда как библиофил - раб собственных коллекций.
                   Мы заводим слишком много библиотек и музеев. Отцы наши меньше занимались всеми этими вещами п лучше пас понимали природу. Г-н Бисмарк имеет обыкновение подкреплять своп доводы такими словами: "Господа, я делюсь с вами мыслями, которые родились не за зеленым сукном моего стола, а на зеленом ковре природы". Это несколько необычный и примитивный образ, но очень выразительный и сочпый. Что до меня, он мне чрезвычайно нравится. Разумнее всего то, что внушено нам живою природой. Заниматься собиранием коллекций, конечно, хорошее дело, но еще лучше совершать прогулки.
                   С этой оговоркой я готов признать, что любовь к хорошим изданиям и красивым переплетам свидетельствует о хорошем вкусе и присуща немалому числу порядочных людей. Нельзя не хвалить тех, кто собирает и хранит прижизненные издания наших класси ков - Мольера, Лафонтена, Расина, - эти благородные ценности украшают их дома.
                   Но, за неимением этих редких и замечательных изданий, можно удовлетвориться и великолепной книгой, в которой г-н Жюль Ле Пти дает нам подробное их описание и воспроизводит их титульные листы. Здесь вся наша литература, начиная с "Романа о Розе" * до "Павла и Виргинии", представлена в первых своих изданиях. Не без волнения просматриваете вы этот сборник. Так вот какими впервые предстали современникам "Письма к провинциалу"* и "Басни Лафонтена",- говорите вы себе. А вот издание in-4° с широкой виньеткой, изображающей пальму в рамке стиля Возрождения, - это "Сид", в том самом виде, в каком он появился на свет в 1637 году у парижского клягэпро-давца Огюстена Курбе, в маленьком помещении Пале-Рояля, под вывеской с изображением пальмы и девизом: Curvata resurgo'. Шесть томиков in-12°, заглавие которых, разделенное надвое горбом в стиле Людовика XV, гласит: "Письма двух влюбленных, живших в городке у подножия Альп", собранные и напечатанные Ж.-Ж. Руссо, в Амстердаме, у книготорговца Марка-Мишеля Рэ. 1761 г.", - и есть "Новая Элоиза", в том самом виде, в каком она заставляла плакать наших прапрабабушек. Вот что видели глаза современников Жан-Жака, вот что они держали в руках! Такио книги - это реликвии. Есть что-то глубоко волнующее и в том воспроизведении их, которое мы находим у г-на Жюля Ле Пти. Этот человек окончательно примирил меня с книголюбами и библиофилией. Признаем же, что не бывает любви без фетишизма, и будем справедливы к тем, кто влюблен в старую бумагу, испещренную типографской краской; они такие же безумцы, как и все влюбленные.

                    'Выпрямляю согбенное (лат.).

                   ПРИМЕЧАНИЯ
Я оставил нумерацию страниц, как в восьмом томе собрания сочинений 50-х годов

                   Впервые напечатано 4 марта 1888 г. В переработанном виде очерк включен в рассказ "Господин Деба" ("Echo de Paris", 15 сентября и 18 августа 1896 г.), вошедший в книгу "Пьер Ноэьор" (1899).

                   Стр. 114. ...два старенькие священника - два любителя книг... - Речь идет о двух знакомых Франсу священниках Треву и Ле Блатье, о которых он повествуете рассказе "Господин Деба".
                   Беги тиши лесов и их глубокой тени. - Строка из стихотворной новеллы Лафонтена "Колокольчик" (1685).
                   Стр. 116. "...что книга - янсенистская.- Янсенизм - реформаторское течение в католической церкви XVII-XVIII вв., направленное против папства, церковной иерархии и клерикализма. Янсенисты отрицали за человеком свободную волю, развивали учение о благодати и божественном предопределении; проповедовали скромность в быту и суровость нравов. Центром янсенизма был монастырь Пор-Рояль, превратившийся в XVII в. в очаг борьбы с иезуитами.
                    "Подражание Христу" - сочинение немецкого мистика и аскета Фомы Кемпийского (1379-1471).
                   ...и книге Ангела... - Франс имеет в виду "книгу за семью печатями", упоминаемую в Апокалипсисе. Цит. строки из католического гимна "День гнева".
                   Стр. 117. Арно Антуан (1612-1694) - богослов-янсенист, непримиримый противник иезуитов.
                   Стр. 118. Лестница Латюда. - 25 февраля 1756 г. авантюрист Жан-Анри Латгод (1725-1805), заключенный в 1749 г, в Басти лию за интриги против фаворитки Людовика XV маркизы до Помпадур, бежал из тюрьмы при помощи самодельной деревянной лестницы и веревки с узлами; вскоре он был вновь арестован.
                   Стр. 119. "Гирлянда Жюли" (1638) - сборник мадригалов, составленный посетителями литературно-аристократического салона маркизы де Рамбулье в честь ее дочери Жюли д'Анжен.
                   Стр. 120. "Роман о Розе" - аллегорический роман, написанный в XIII в. Гильомом де Лорисом и Жапом де Меном.
                    "Письма к провинциалу" (1656-1657) -сочинение Паскаля, направленное против ордеиа иезуитов.

Возврат к